Неверная 27.

«Привет, мой свет! Как ты спал? Тебе снились красивые сны?

Моё утро началось со звонка из банка. Регулярный платёж от тебя затерялся где-то в их цифровых кабинетах. Я залипла в новые проекты по Сирене и Галерее Мадам — и не заметила, что платёж задержался.

Мирчик растёт — и нам уже пора задуматься о выборе школы для него. Хотела обсудить с тобой варианты. Позвони, когда будешь на связи. 

Знаешь, хорошо, что у меня есть свои деньги, я завела отдельный счёт для твоих платежей и там уже собралась приличная сумма на его будущее.

С каждым днём он становится всё больше похожим на тебя. Это так странно наблюдать за твоей маленькой копией. В последнее время у него новая игра — пить из твоей чашки.

Он заваливает меня вопросами, а я иногда ловлю себя на том, что не успеваю за скоростью его реакций. Когда ты вернёшься, тебе будет сложно поспевать за нами обоими.

Ты думаешь обо мне, когда ветер ласкает твои волосы? Иногда ловлю себя на мысли, что мы с Мирчиком почти слились во времени и пространстве, и мне интересно, чувствуешь ли ты это…

Жду, когда ты наконец будешь при Интернете…

Скучаю… Очень (!)»

———

Я вошла в Галерею и сразу ощутила шлейф парфюма, смешанного с запахом свежей краски, никак не вязалось с тем, что здесь называли «арт-пространством». Воздух был тяжёлым и липким — как сладкая помада, которую намазали слишком густо.

— Полина Анатольевна, Верес сообщил через своего агента, что октябрь у него расписан…

— Полина Анатольевна, ответ по цветам для субботнего перформанса нужно дать дизайнерам до конца дня…

Несколько молодых ребят, похожих на ассистентов, следовали за Мадам по пятам, пытаясь привлечь её внимание.

Она же, в свою очередь, увлечённо скользила по залу, поправляя драпировки, словно это были складки её платья. Полина Анатольевна улыбалась каждому своему отражению в витринах, как актриса, которая бесконечно репетирует свой триумф. Её руки разрезали воздух, словно дирижировали пустотой. Всем своим видом она кричала: «Я создала уникальное пространство, где люди соприкасаются с искусством и собой». 

Я глядела на неё, и мне было жаль той трагедии, которая грянет, когда Мадам столкнётся с реальностью.

Я знала цену её витрине. И реальность была такова — её схема изначально была нежизнеспособна. Авторы постоянно переносят сроки, диджеи срываются в запой, перформеры исчезают на пороге сцены — и все они канут в Лету под давлением собственных экзистенциальных кризисов. Мадам строила проект на зыбучем песке человеческих слабостей. Я смотрела на неё и понимала: её красивое здание рушится прямо у меня на глазах, просто она ещё не заметила трещины.

Лера стояла чуть в тени, прижимаясь плечом к колонне. В её взгляде было напряжение хищника, ждущего удобного момента для броска. Она не верила в витрины. Она знала, что богема — это хаос, который можно не только терпеть — им можно управлять. Я слышала её молчаливую насмешку: «Этих мы используем для охвата, этих — для атмосферы, а этих — чтобы собрать прессу вокруг первых и вторых». Она перекладывала имеющиеся у неё на руках карты, чтобы сложить из них лучший расклад.

Я шагнула дальше. Пространство отзывалось на каждый мой вдох: от бетонного пола тянуло холодным равнодушием, а шероховатые стены эхом возвращали мои шаги в пустоту. И вдруг картина стала проясняться. Нам нельзя полагаться на авторов — люди сами рано или поздно проваливаются в свои воронки. Но мы можем использовать их голоса, дыхание и отпечатки — осколки их реальности и следы на поверхности нашего мира.

Картины, тексты, звуки — всё это можно собрать, как букет, и вплести в единый ритуал. Тогда зрители будут проживать новый опыт, не подозревая, что их за руку ведёт невидимый режиссёр.

Я переводила взгляд с Мадам, жаждущей триумфа в своём тщеславии, на Леру, мечтающей о лаборатории хаоса. И вдруг увидела своё место между ними — архитектор невидимых структур. Моё тело отозвалось на это приятным теплом, как предвкушение опасного удовольствия.

В этом было почти физическое наслаждение: расставить картины как кости в теле, пустить по венам музыку, вплести слова в воздух так, чтобы они пылью оседали на коже — и наполнить всё это ароматами, которые активируют потайные уголки сознания. Этот проект может стать чем-то большим: единым организмом, где публика дышит вместе с нами не замечая, что этот ритм задали мы.

Соблазн стать соучастником был слишком велик — и я ловила себя на мысли: можно ли совместить его с желанием оставаться в тени?