Неверная 15.

Чувство падения с большой высоты возвращает меня из глубокого сна. Я распахиваю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь. 

Моё платье аккуратно висит на спинке стула. Из ванной доносится ровный шум душа.

Значит, это не было сном?

Я пытаюсь вытянуть из памяти обрывки прошлой ночи. Всё смазано, как акварель под каплями дождя. Помню только, как он красиво смотрел на меня... Этот взгляд пустил во мне корни.

Стараюсь вспомнить больше — и это усилие отдаётся тупой болью. Голова тяжёлая, как камень, который нужно тащить на себе.

Я сползаю с кровати и начинаю одеваться. Каждое движение даётся с большим трудом: я словно движусь в вязком болоте, пытаясь это осмыслить.

Тянусь к сумочке — пальцы неуверенно шарят вслепую: помада, ключ-карта, салфетки, ещё несколько мелочей… С раздражением высыпаю всё на постель. Взгляд наконец цепляется за серебряную пластинку — «вот ты где»…

Сглатываю пилюлю почти всухую, надеясь, что облегчение уже в пути. Но горечь во рту вызывает рвотный рефлекс.

Бутылка воды на тумбочке с другой стороны кровати. Тянусь за ней, не удерживаю равновесия — и локтем смахиваю на пол несколько его вещей.

Тупой звук падения.

Сердце колотится. 

Спешно опускаюсь на пол и собираю дрожащими руками: какие-то чеки, ключи на брелке и… паспорт. 

Я замираю на мгновение, рассматривая обложку. Чужая жизнь среди хаотичных мелочей…

Вода в душе перестаёт литься — и тишина обрушивается на комнату.

Он сейчас выйдет…

Я не успею…

В панике сгребаю всё в сумочку, не разбирая, что моё — что его. Натягиваю тёмные очки, как броню, и почти бегом выскальзываю за дверь.

Быстро иду по коридору, оглядываясь как беглянка. Сумочка тянет плечо вниз.

Головная боль наконец затихает, и на её месте тут же появляются другие голоса.

Внутренние. Колючие. Беспощадные.

… Кто ты теперь? Пустышка, которая в первый же вечер отдалась случайному парню?

… Ты даже имени его не знаешь?

… Ты хоть лицо его помнишь?

Я закрываю уши руками, словно это поможет заглушить внутренние голоса.

———

Я дома. Горячая вода бьёт по коже. Стою неподвижно, позволяя струям стекать по лицу. Хочу смыть с себя вчерашнюю ночь, запах дыма, чужих рук, постороннего взгляда… Но вода только разогревает память, делая её ярче.

Я прижимаю ладони к лицу — и мне кажется, что они пахнут виной…

Перед мужчиной, которого нет. От него пахло домом. Его руки, его привычка поправлять мою майку — это не то, что когда-нибудь можно забыть… Его имя режет больнее любого воспоминания — и я словно предаю его тем, что его больше нет.

И перед мужчиной, который жил в переписках. От него пахло надеждой. Он видел меня такой, какая я есть. С ним я могла говорить обо всём: ценила, боролась, подпустила так близко — и обесценила это пьяным огнём.

Бракованная… Неудачница… Виновата… Хочется кричать это всем и сразу.

И правда виновата.

Вчера ребята готовили для меня праздник. Ждали, старались — а я не пришла. Даже не предупредила. 

И ради чего? 

Ради мимолетной слабости и чужого взгляда, от которого я потеряла почву под ногами?

Стыд жжёт сильнее, чем утренний перегар.

Собираюсь в приют — и каждое движение отзывается в теле, как приговор. Одежда кажется тесной, а сумочка словно наполнена уликами против меня.

Я появляюсь в нашем рабочем пространстве, опускаю глаза, готовясь принять последствия вчерашнего выбора.

Рядом появляется Попутчик, с тихой улыбкой протягивает мне бумажный стаканчик.

— Тебе сейчас это нужно больше, чем мне, детка, — говорит он так просто, словно ничего не произошло.

А следом Ксюша суёт мне в руки тарелку с кусочком торта.

— Держи. Мы тут вчера твой праздник без тебя отмечали, — она улыбается. — Очень здорово получилось. Надо такие посиделки почаще устраивать…

Я смотрю на них — и не верю. Я ждала упрёков, косых взглядов, холодного отчуждения. А получила кофе, торт и улыбки. Меня приняли — с моими провалами, изъянами и несовершенствами.

Я чувствую благодарность, но где-то внутри остаётся сомнение: что если мир не стал мягче… может, просто сегодня мне повезло?